Посещение Петра Первого Холмогор и Вавчуги (из книги К. И. Коничева «Петр Первый на Севере» 1973 г.)

От соединения Сухоны с Югом-рекой образовалась Малая Двина. Через шестьдесят верст Малая Двина столкнулась с быстрой Вычегдой, повернула на север и стала Северной Двиной — рекой могучей, просторной. Здесь легко плыть по течению, по ровным, широким плесам между отлогих лесных берегов. Кормщики распустили паруса, и карбасы стройно, один за другим, пустились в путь. Через неделю приблизились к Холмогорам.

Передний царский карбас свернул с Двины в протоку, называемую Ровдогорской, за ним остальные шесть.

Тринадцать пушек столетней давности, поставленные в ряд на бревенчатом холмогорском обрубе, салютовали троекратно.

Холмогорцы поднесли царю хлеб-соль и подвели ему в дар двух самых матерых быков холмогорской породы. Разумеется, не без подсказа архиепископа Афанасия. Тот знал, что следует подарить царю. Петр поблагодарил горожан и сказал

— Быков надобно спровадить в Москву, ради разведения такого племя…

После обеда у воеводы, осмотрев архиерейский огород и ветряную мельницу, Петр до полуночи, с немногими из приближенных, выезжал на Двину любоваться рекой и полуночным закатом солнца. На берегах Курополки и Двины, на заливных лугах, стояли во множестве стога. Запах скошенной травы, тихая погода на реке, светлая ночь — закат с восходом в одной заре сходятся — все это было по душе Петру. Посмотрел государь на карманные часы, размером с добрую репу, время, если по-московски считать, то почти ночь, а тут солнце нырнуло в двинское плесо и уже снова всходит, золотит лучами скошенную луговину. Неведомый край стал как-то близок и люб Петру. Недаром он сюда так стремился! Еще день-два, и он своими ненасытными глазами увидит желанное море.

Ах, Архангельск, ты единственный Город — с большой буквы Город. Не потому ли тебе такое почтение среди других городов, что держава Российская здесь располагает выходом в океан и в чужие земли

Для великой страны тесноват и труден, отнюдь не парадный, но все же выход в мир.

Петр возвращался с прогулки.

Около Холмогор за изгородью в поскотине отдыхало стадо коров. Глухо побрякивали железные ботала-колокольцы, висевшие на коровьих шеях. И первые петухи известили о приближении здешнего утра. Спутники провожали Петра на отдых к дому воеводы. Его поддерживал заподруки князь Борис Голицын. По сторонам и позади вышагивала надежная стража.

Кое-кто из проснувшихся холмогорцев там и тут стал появляться на улице — одни с граблями и косами, другие с веслами на плечах, третьи со снастью рыбацкой. Завидев Петра, они тишком да бочком, стороной да обходом, с глаз долой начинали прятаться за углами дворов.

— Зачем вы царя пугаетесь, зачем за углы прячетесь Эх, вы! Заугольники. А еще потомки вольных новгородцев называетесь… — проворчал, глядя на них, Петр.

Остановив какого-то старика, спросил

— Почему эти люди бегут прочь от меня и прячутся за углы

Старик упал на колени. Петр взял его за плечо, приподнял.

— А оттого они и прячутся, царь-батюшка, что их предки были беглые новгородцы. При Грозном-царе ото всяких немилостей сюда сбежали. Боятся вашего величества, как бы вы их за прадедов отвечать не заставили.

— Ступай, старче, вразуми их, скажи им бывало, сам Грозный-царь говаривал Кто старое помянет, тому глаз вон. Они за своих предков не ответчики.

Так об этом сообщает предание.

Холмогорских жителей с той поры долгое время прозывали заугольниками. Они на это не обижались и даже гордились, что царь Петр их так окрестил.

Провожаемый колокольным звоном и грохотом тринадцати медных пушек, Петр покинул Холмогоры и 30 июля прибыл в Архангельск.

Еще со времен царствования Ивана Грозного на севере, в Холмогорах и Архангельске, заведена была торговля с иноземными купцами. Контроль над провозом заграничных товаров и таможенные сборы, поставленные нерачительно и неумело, не являлись препятствием для иноземной контрабанды.

Алексей Михайлович, видя от такого непорядка великие убытки русскому купечеству и казне, догадался усилить в Архангельске таможенный контроль, дозволив иностранцам приходить на Двину с моря только через Березовское устье. Из боязни, что на Архангельск и Кольский уезд (нынешнюю Мурманскую область) могут напасть шведы или датчане, царь некоторое время держал в Архангельске наготове около трех тысяч стрельцов.

За несколько десятилетий до воцарения Петра, при Алексее Михайловиче, в Архангельске был построен, подобный нерушимой крепости, Гостиный двор. В Заонежье для охраны русских границ поставлен город Олонец.

К приезду царя между городом и Соломбалой, на Двине, против устья реки Кузнечихи, на Мосееве острове был построен небольшой домик. В отличие от других городских изб, домик Петра назывался царскими светлицами видимо потому, что в нем было десять окон стеклянных, да еще семь малых слюдяных. ( Теперь этот домик Петра Первого находится в селе Коломенском под Москвой.)

Место для светлиц было выбрано весьма удобное на виду у города, окруженное со всех сторон водой, безопасное для Петра от злоумышленников. Кроме того, все приходящие иноземные суда не минуют этого острова. В то лето 1693 года, как никогда еще не бывало, пришло в Архангельск из-за границы сорок торговых кораблей.

Позаботились в Архангельске и о том, чтобы Петр мог путешествовать по морю на своем корабле. К его приезду около Мосеева острова стояла новая яхта Святой Петр, вооруженная двенадцатью пушками.

Как ни хороши были светлицы, но Петр сразу же устроился на корабле и намеревался вскоре отправиться в Соловки. Однако с этим намерением пришлось ему повременить Соловецкий монастырь с монахами на месте стоит, а иноземные корабли приходят и уходят.

Петр остался в Архангельске. Хаживал он в Гостиный двор, наблюдал, как голландские и английские, датские и норвежские купцы — все именуемые просто немцами — сбывают свои заморские товары и закупают у русских промышленников и купцов смолу, ворвань, меха, зерно, сало, рыбный клей и пеньку.

Летняя ярмарка была в полном разгаре. Петр участвовал в торговых сделках и убедился, что для лучшего, более выгодного торга с иностранцами надобно иметь свой торговый флот и чтобы вся торговля с заграницей проходила под надзором государя и от его имени.

Бывал Петр гостем в Архангельской немецкой слободе, где к тому времени числилось двадцать девять домов, принадлежавших английским, голландским и другим купцам.

Вместо поездки в Соловки Петр на своей яхте отправился сопровождать в море иноземные корабли, уходившие с товарами, закупленными в Архангельске.

Торговые суда находились под охраной конвойного военного корабля, которым командовал голландец Иолле Иоллес. Петр следил за ходом кораблей, учился искусству вождения судна под парусами, а у таких опытных моряков, как голландцы и англичане, учиться было чему; тем более что Петр впервые оказался на настоящем корабле, впервые увидел море. Он так увлекся путешествием, что ушел за триста миль от Архангельска и вернулся в город лишь на пятый день.

Сухим путем московские нарочные доставили Петру письма от матери, Наталии Кирилловны, от супруги Евдокии Федоровны и от наследника Алексея, которому было тогда три с половиной года.

Все письма были писаны одним почерком, под диктовку, кем-то из придворных грамотеев.

Наталия Кирилловна, беспокоясь за сына, продиктовала Свету моему, радости моей, паче живота моего возлюбленному, драгому моему. Здравствуй, радость моя, царь Петр Алексеевич, на множество лет! А мы, радость наша, живы. О том, свет мой, радость моя, сокрушаюсь, что тебя, света моего, не вижу… Прошу у тебя, света своего, помилуй родшую тя, как тебе, радость моя, возможно, приезжай к нам не мешкав. Ей, свет мой, несносная мне печаль, что ты, радость, в дальнем таком пути. Буди над тобою, свет мой, милость божия…

В таком же духе, по подсказу бабушки, писано тем же почерком письмо от царевича

Превеликому Государю моему, батюшке. Здравствуй, радость мой батюшка, царь Петр Алексеевич, на множество лет! Сынишка твой, Алешка, благословения от тебя, света своего радости, прошу. А я, радость мой государь, при милости государыни своей бабушки царицы Наталии Кирилловны в добром здравии. Пожалуй, радость наша, к нам, государь, не замешкав; ради того радость мой государь, у тебя милости прошу, что вижу государыню свою бабушку в печали. Не покручинься, радость мой государь, что худо письмишко еще, государь, не выучился. За сим, государь мой радость батюшка, благословения прошу.

Супруга Евдокия Федоровна прислала два письма в Архангельск, оба схожие, и ни в котором из них не обмолвилась о Петровой матушке, Наталии Кирилловне, так же как и матушка обошла молчанием невестку. Две царицы, чувствовалось, жили не в ладах. Мать любила, жалела Петра, а супруга, под влиянием своего отца, Федора Лопухина, и боярства, таила неприязнь к мужу за его непоседливость, за стремление преобразовать Россию.

Матери своей Петр писал неоднократно ласковые сыновьи слова. Супруге не благоволил. Это заметно из следующего письма Евдокии Федоровны

Предражайшему моему государю, свету радости, царю Петру Алексеевичу. Здравствуй, мой батюшка, на множество лет! Прошу у тебя, свет мой, милости, обрадуй меня, батюшка, отпиши, свет мой, о здоровье своем, чтоб мне, бедной, в печалях своих порадоваться. Как ты, свет мой, изволил пойтить и ко мне не пожаловать, не отписал о здоровье ни единой строчки. Только я, бедная, на свете бессчастная, что не пожалуешь не пишешь о здоровье своем. Не презри, свет мой, моего прошения… Отпиши, радость моя, ко мне, как ко мне изволишь быть. А спросить изволишь милостью своею обо мне, и я с Алешенькою жива. Письмо подписано — Ж. т. Ду, что не трудно понять — жена твоя Дуня.

Подобные письма, поступавшие от родных из Москвы, не разжалобили Петра. После выхода в море он задержался в Архангельске еще на шесть недель.

И это было вполне естественно царь приехал не на мимолетную прогулку, не ради прохлаждения и собственного удовольствия. Он изучал торговлю с иноземцами и приходил к выводу — надо без промедления начинать, и давно было надо строить свой торговый флот. Столько кораблей в Архангельске, и ни одного под русским флагом. Удивлялся Петр, как и почему его тишайший батюшка Алексей Михайлович не догадался своим торговым флотом и строгими указами оградить русских купцов от притеснения иноземными коммерсантами. А ведь и тогда уже были жалобы, да еще какие.

Слышал Петр от архангельских купцов, как когда-то иностранцы пресекали первые попытки русских проникнуть со своими товарами за границу. Ему показывали горестную грамоту о неудачной попытке одного ярославского купца, отважившегося завести за морем торговлю пушниной. А в той жалобе было подробно сказано

И проехав он Онтон их Немецкие три земли, и они немцы, сговоряся о том за одно, у него Онтона ничего не купили ни на один рубль, и он Онтон из Немецкие земли поехал на их Немецких кораблях, с ними немцы вместе, к Архангельскому городу; и как он Онтон приехал из-за моря к Архангельскому городу; и у него Онтона те же немцы его товары, соболи и лисицы купили у него большою ценою. И московского государства торговые люди, которые в то время были на ярманке, немцам начали говорить какая то правда, что Государя нашего торговый человек заехал с товары в ваше Государство, и вы у него сговорясь товару не купили, и его мало с голоду не поморили, и торговали у него в своей земле соболи и лисицы самою дешевою ценою, и здеся купили большою ценою. И немцы, Государь, говорили для того у Онтона Лаптева товару не купили, чтоб иным русским торговым людем ездить в наши Государства не повадно; а только в наших Государствах русские люди учнуть торговать, так же как мы у вас, и мы все станем без промыслов, так же оскудеем, как и вы торговые люди.

Петр слушал купцов, читал их жалобы, а купцы, отнюдь не преувеличивая, говорили

— Не изволь, царское величество, нас в обиду давать иноземцам, раскуси немецкий умысел. Они хотят нас заставить только лаптями торговать на нашей земле, а мы и поболе можем… и промыслишко, и корабли свои надобны. Вон Баженины начали, а на их глядя другие тоже начнут. Мы твоя опора, царь-государь, а ты наша милость. Мужики выносливы, безобидны. Твой царский разум, наши деньги в обороте да мужицкие руки при деле, и мы — горы свернем…

Царь верил купцам. Он загостился в Архангельске и свое платье сержанта Преображенского полка нередко менял то на купеческий кафтан, то на матросскую куртку.

Сопровождаемый помощниками, он появлялся на иностранных кораблях, пришедших с промышленными товарами — сукном, шелковыми тканями и всякой галантереей.

Петр заключал кондиции на доставку русских товаров к будущему лету, заказывал англичанам и голландцам то, что потребно Москве. Чаще всего он посещал в Архангельске Большой гостиный двор. Это каменное здание на берегу Двины строилось шестнадцать лет. Архитектура не слишком хитрая, если за проект двум зодчим было уплачено при царе Алексее Михайловиче двадцать четыре алтына, или семьдесят две копейки! И поныне служит это здание, не нуждаясь в ремонте и переустройстве. Два этажа. Стены толщиной в два аршина. В окружности оно когда-то занимало более версты. В свое время, с шестью башнями, с бойницами, валом и оградой, это торговое и складское строение было надежной крепостью. Здесь производились купчие сделки между русскими купцами и приезжими из-за моря.

Кроме этого, международного гостиного торга, в городе был обычный, ярмарочный базар. Сюда местные жители, пинежане, онежане, мезенцы и приезжие из более дальних мест, свозили дешевые товары — предметы своего изделия меховую одежду и обувь, деревянную, берестяную и глиняную посуду. Продавали скот, рыбу. Черносошные, с государевой земли люди отдавали себя в наем на всякие нелегкие поморские промыслы — соль вываривать, зверя бить, рыбу ловить, лес валить и пилить — одним словом, на любое трудное дело, к чему испокон веков привык русский человек.

Между прочих важных дел, Петр бывал и на этом рынке. Одно из преданий повествует о том, как Петр зашел на карбас к холмогорскому гончару и нечаянно с мостков грохнулся на горшки и перебил их немало. Мужик ахнул, почесал затылок и загоревал

— Вот те и выручка!

— А много ли было выручки — спросил царь.

— Да теперь не много, а было бы алтын на сорок.

Петр, к удивлению мужика, подал ему золотой червонец и сказал

— Торгуй и разживайся, да меня лихом не поминай…

В те времена против Гостиного двора Северная Двина была не столь широка, как в наши дни. Кегостровский левый берег находился в треть версты от правого, городского берега. На левом берегу стояла тогда деревянная церковь Ильи Пророка. Петр заходил к обедне в эту церковь и пел на клиросе. Теперь тем самым местом, где находилась церковь, проходят морские корабли. Так за четверть тысячелетия расширилась река…

В этот свой первый приезд в Архангельск Петр приказал воеводе Апраксину начать строить верфь в Соломбале и заложить первый торговый корабль. Второй корабль — фрегат и сорок к нему пушек — Петр повелел приобрести за границей. За это дело взялся амстердамский бургомистр Николай Витсен, известный путешественник-исследователь.

Витсен в 1687 году, за шесть лет до приезда Петра в Архангельск, объехав Северную часть Сибири, составил ее описание и карту азиатского Севера. Свои труды он посвятил российским государям, чем и снискал доверие Петра.

Поездка на север оказалась весьма полезной.

Петр был доволен и предвидел в недалеком будущем большие торговые и строительные дела в Архангельске. Гражданская власть, возглавленная воеводой Апраксиным, и духовная власть во главе с архиепископом Афанасием казались Петру в надежных руках деловых и преданных ему людей.

В этом он не ошибся.

Афанасию Петр подарил карбас, в котором прибыл из Вологды, и рессорную карету Берлин.

В старину на Руси новый год начинался не 1 января, а 1 сентября, годы исчислялись якобы от сотворения мира.

Впоследствии Петр заменил календарь, и новый год с тех пор в России стали считать с 1 января.

Быть может, из непочтения к действу Нового лета, то есть к новогоднему празднику, отмечавшемуся 1 сентября, в Архангельске Петр не пошел к обедне, где справлял службу сам архиепископ Афанасий. Однако это архиепископа ничуть не смутило. Отслужив обедню, Афанасий поехал разыскивать Петра, дабы поздравить его с Новым годом. Знал владыка, где надо было искать молодого государя, предпочитавшего в тот день веселие церковной службе. И как повествует один из летописцев Архиепископ застал государя… в доме у вдовы иноземки Володимеровой. Великий государь преосвященного архиепископа милостивым своим словом любительно жаловал и из своих государских рук жаловал преосвященного водкою. Сего 1 числа день был благополучный.

За несколько дней до отъезда Петра и его свиты из Архангельска одно за другим в вечернюю пору устраивались пиршества. Петр не возбранял ни себе, ни своим спутникам пить сколько заблагорассудится. Угощал каждый раз водкой и архиепископа. Тот, к удовольствию государя, пил, но плясать отказывался, говоря

— Пусть карлы да скоморохи пляшут, а сказано есть скоморох попу не товарищ…

Несколько раз, к удивлению горожан, в Архангельске, по царевой выдумке, над Двиной и городом вспыхивали огненные потехи — иллюминации и инсценировки взрыва кораблей.

В последний вечер, переезжая от Кегострова Двину вместе с архиепископом, Петр заметил огромную белуху и с острогой в руках, стоя на носу карбаса, охотился за ней, но удачи не было.

Отпустив большую часть своей свиты и попа с певчими сухим путем, через Шенкурск и Вологду, в Москву, Петр с малым числом приближенных отправился в Холмогоры. Здесь, нагрузив карбас съестными припасами и гостинцами, закупленными у иностранцев, он отправился в село Вавчугу, в гости к братьям Бажениным — купцам и лесопромышленникам.

С братьями Бажениными, Осипом и Федором, Петр неоднократно встречался во время своего пребывания в Архангельске, беседовал с ними о корабельном строении, о торговле пиленым лесом с заграницей. Понравились ему братья деловитыми рассуждениями и благими намерениями.

Раньше, еще до приезда в Архангельск, Петр знал о них, заочно десять лет назад — в 1683 году — от имени его и брата Ивана Алексеевича была отправлена Бажениным большая грамота в защиту их от монастырских притязателей, намеревавшихся оттягать принадлежавшие Бажениным земли.

Пытался также один иноземец — переводчик Посольского приказа Крафт — урвать себе баженинские земли и леса около Вавчуги. Крафт имел от царя привилегию на устройство пильных и мукомольных ветряных и водяных мельниц и намеревался стать монополистом по этой части на всей Руси. Но тяжбу против Бажениных не выиграл. Петр предпочел иноземцу своих русских купцов.

Было бы несправедливо считать, что Баженины — первые кораблестроители русского торгового флота на Севере. Кораблестроение на Севере началось еще задолго до них.

Напомним, что в первый приезд в Архангельск Петру был двадцать один год, а назначенному им новому архангелогородскому воеводе Федору Апраксину — двадцать два. Многое из того, что они услышали в гостях у Бажениных, было для них диковинным открытием. В застольных и душевных беседах они узнали от Бажениных, что род этих богатых купцов происходит от новгородцев — засельников беломорского Севера. И что в былые времена новгородцы и вологодцы, ставшие поморами, артельно строили суда, которые уже тогда ходили до Груманта. Длиной те суда были в одиннадцать саженей, груза могли брать двенадцать тысяч пудов, назывались они лодьями и ходили в поветерь и супротив ветра быстрей иноземных.

По типу лодьи строились еще меньшие суда — кочи и раньшины. А корпуса у них яйцевидной формы, способные избегать крушений во льдах. Узнал Петр из разговора с Федором и Осипом Бажениными о многих смекалках выносливых поморов, что они карты мореплавания сами составляют, по звездам с пути не сбиваются, а по луне точно определяют время и размеры приливов и отливов.

А что касается иноземцев, приходящих на своих кораблях на Север, то они открывают уже давным-давно открытые и освоенные поморами острова и проливы и называют по-своему то ли из невежества, то ли захватить хотят. Так, Вайгач голландцы нарекли Новой Голландией, Югорский Шар наименовали Насаусским проливом. Услышав от Осипа Баженина о том, что шведский дипломат по легкомысленной милости князя Воротынского скопировал карту Сибири и ее северных окраин, Петр воспрянул.

— Когда же сие было — спросил он Баженина.

— Давно, еще при вашем покойном батюшке, в году шестьдесят девятом.

 — Ну, я за то не ответчик. За содейство всяким шпигам у меня не будет потачки!.. Голова долой!..

Наутро после похмелки, с остатком свиты, Петр отправился по Двине до селения Копачева, а дальше сухим путем через Шенкурск на Вологду.

***

Рано утром в духов день, пользуясь попутным северным ветром, на яхте, отбитой у шведов, Петр со свитой отправился в Вавчугу в гости к Бажениным. Трофейная яхта на всех парусах, с большим трехцветным флагом, шла против течения в поветерь легко и величаво.

Около речки Вавчуги, впадающей в Двину, верстах в семи от Холмогор, находилось богатое хозяйство купцов братьев Бажениных — Осипа и Федора. Девять лет назад Петр бывал здесь у Бажениных. За это время Баженины немало отличились в лесопилении, в строении малых речных судов и особенно в торговле с иноземцами. На этот раз к приезду Петра братья приурочили спустить со стапелей два фрегата, построенных по его заказу. Главными мастерами-строителями этих кораблей были иноземцы Памбург и Варлант.

Их же Петр и назначил капитанами фрегатов.

Один из кораблей был назван «Курьером», другой «Святым духом», в память того праздничного дня, когда он был спущен на воду. Кроме этих двух кораблей на баженинских верфях строился еще один, и в присутствии Петра произвели закладку четвертого корабля, более крупного. Но Баженины не располагали тогда необходимым толстомерным корабельным лесом и продолжать строение коммерческих судов не могли, что и послужило поводом обратиться к высокому гостю с просьбой отпустить нужный им лес. Об этих затруднениях Петр писал из Архангельска Апраксину:

«…По указу корабль малый зачали и то с нуждою, а большего и почать нечем, лесов нет…»

Но для царя это не безвыходное положение: стоило только, вопреки своему строгому указу, сделать для Бажениных исключение — дозволить им ежегодно вырубать или же закупать четыре тысячи сосновых бревен и лиственницы толщиной от семи вершков и выше в вершинном отрубе.

Спуск «Курьера» и «Святого духа» сопровождался веселой пирушкой в доме Бажениных. Музыканты-гудошники, девки-песенницы потешили Петра и его свиту. В протяжных песнях северян под гусли самогудные слышались укоренившиеся здесь, на Севере, отголоски песен-былин Древнего Новгорода, занесенные сюда ушкуйниками и вольными поселенцами, бежавшими от гнева царского в места недосягаемые:

…Гой еси, Василий Буслаевич,
Садись ты с нами за единый стол.
Втапоры Василий не ослушался.
Наливали ему чару в полтора ведра,
Выпивал он чару за единый дух,
Уходил и садился на червлен-корабль.
Как под славным под Новым городом,
По тому ли да по озеру Ильменьскому,
Не серый селезень плавает
И не ярый гоголь поныривает,
А плавает корабь Василь Буслаева,
Да с дружиною его хороброю,
Костя Никитич корму держит,
Маленький Потаня на носу стоит…

Архиепископ Афанасий, будучи слаб здоровьем, не мог быть среди гостей петровской свиты. Но его архиерейские повара, пекари, пивовары и виноделы заблаговременно были посланы на Вавчугу готовить питье и ядение в таком количестве и разнообразии, дабы вся эта почтенная знать, с Петром во главе, надолго запомнила, как умеют принимать и угощать гостей братья Баженины. Заранее к торжественному обеду было составлено меню из тридцати трех разных блюд, в коих недосчитывалось разве только птичьего молока, жареных муравьиных языков и варенья из подлинно райских фруктов…

Пили за здоровье Петра, за преодоление врагов-супостатов, за процветание русского флота, за гостеприимных хозяев.

В самый разгар пития Петр поднял серебряный бокал, наполненный любимой анисовкой, и сказал давно продуманное и терзавшее его неугомонную голову:

— Други и товарищи, хозяева и гости! Мы не на прогулку приехали, не токмо на белые ночи глядеть, удивляясь величию божьему. Идет война со шведами, с хитрым и сильным врагом. Союзник наш — король Польский Август — сюда мне прислал цидулю, упрекает, шельмец, меня, не ведая о моих делах. Якобы я в бездействии обретаюсь, тихо дома посиживаю, а его, Августа, Карл беспокоит, ворвавшись в Польшу. И мало того, пишет Август мне — «не заставьте меня сделать, против воли, что-либо противное союзу…». Плохо, когда союзник пошатывается. Ничего, пусть потерпит. Мы с каждым днем становимся не те, что были под Нарвой. Да, тогда шведы над нашим войском викторию получили, что есть бесспорно. Но надлежит разуметь, над каким войском оную учинили! Ибо только один старый полк Лефортовский был, два полка гвардии только были на двух атаках у Азова, а полевых боев, а наипаче с регулярными вражьими войсками никогда не видали… И единым словом сказать, все то дело яко младенческое играние было… Из оного поражения надобно нам извлечь пользу: пусть Карла почитает нас слабыми, а мы будем учиться, вооружаться, держать втайне военные помыслы, дабы совершать оные успешно… Я пью за выносливых, храбрых и верных долгу своему, за наших русских солдат и их начальников!..

А потом продолжалось веселье.

Пили гости вповалку и наедались всякой снеди «до выпуча глаз». Только наследник Петров, царевич Алексей, тощий, бледный и узколицый, весьма разборчивый в еде, откусывал по малости из того, что подавалось ему на немецких фарфоровых тарелках и, если не нравилось, выплевывал на пол. Наконец попросил подать ему каленых кедровых орехов.

— Не привередничай! — прикрикнул на него Петр, вскинув брови. — Где тут тебе взять орехов?..

— Есть и орехи, ваше величество, сию минуту подадут, — отозвался Осип Баженин.

— Ужели на Севере есть кедры?

— Здесь, под Архангельском, нет, а в Зырянском крае, за Яренском, кедры отличные. Вы разве не заметили, ваше величество, что на «Курьере» и «Святом духе» каюты на второй палубе кедром отделаны. Дорогонько обошлось: сосновому бревну цена шесть-семь копеек, а кедровое, пожалуй, и за рубль не купишь.

Царевичу подали блюдо каленых орехов. Он с жадностью принялся их щелкать. Попробовал и Петр.

— Добрые орехи! И урожай на них бывает? А нельзя ли собирать да в торг пустить?..

— Избави бог, — ответил старший Баженин. — Урожай орехов — сие погибель для кедров.

— Не понимаю!

— Дело такое, ваше величество. Народ там лесной, диковатый, считают, что кедра в верховьях Печоры много. И когда орехи собирают, так не по деревьям лазают, а срубают под корень урожайное дерево, валят и с лежачего берут орехи. Снимут орехи, а дерево, что подороже орехов будет, остается на месте гнить, ибо вывезти этакую тяжесть из непроходимой трущобы сил недостает, да и что за прок, если промышляют не дерево, а одни орехи.

— За такой способ прикажу вешать! Лиственница, кедр, дуб, корабельная сосна есть достояние государства. Надо растолковать это зырянам, пермякам, сибирякам — повсюду. Как же так можно? Ох и достанется тому на орехи, кто губит такую породу. Алешка, орехи щелкай, да шелуху-то на гостей не выплевывай, а не то я тебе определю место. Учись блюсти приличие.

— Прости, батюшка, я не нарочно…

— И черт знает, что у нас бывает! — сердито и резко заговорил Петр, обращаясь к Бажениным, и все гости притихли. — В бытность за границей, слыхивал — про нас, русских, говорят: русский как вяленая вобла, поколотить его, так он оттого лучше становится. За нелепое погубление кедров придется кое-кого поколотить, и не токмо тех, кто губит кедры, а наипаче тех, которые по слепоте и нерадению дозволяют столь дикое самовольство…

Помолчал Петр, взял из вазы лимон, проткнул его вилкой и стал выжимать сок в бокал, наполненный шампанским. Кое-кто из застольников последовал примеру Петра.

— Такое соединение французского вина с лимоном зело полезно для здоровья! — сказал Петр и, оставив бокал, снова обратился к Бажениным и всему застолью:

— Вот Меншиков и еще некоторые знают, какую несуразицу пришлось нам претерпеть и изживать в Воронеже, когда противу турков флот строили. Велели мы в разных воеводствах для судов одинакового размера заготовлять и в пиленом виде доставлять к Воронежу шпангоуты, кипселя, свайки да брусья. Получаем, и что же видим? Из разных мест разные размеры. Стали к делу те части пригонять — на стыках не сходятся. В чем дело? Кто напакостил? Ищите виновных! Стали искать, хвать-похвать, и оказалось: у воронежского аршина своя длина, у липецкого чуть подлинней, а у казанского аршина проклятые торгаши-татары целый вершок убавили. Кого винить? Может, такое беспутство и с гирями происходит? Многое, куда ни кинь глаз, приходится то ломать, то переделывать, то заново устанавливать. И отчего бы это в народе сие неразумение, вольность такая?.. Учиться нам, ох учиться у европейцев. Годы смуты, княжеского удельства да татарских нашествий вынудили нас, россиян, топтаться на месте, а сие значило быть в отсталости. Конец этому! Конец! — Петр поднялся, бокал в руках. — Выпьем, други-товарищи, за то, чтоб побольше было у меня Бажениных, а Россия в семиверстных сказочных сапогах шла, достигала и обгоняла Европу!

Разом крикнули «ура» — Меншиков, Ромодановский, Зотов и оба брата Баженины и все прочие, коих было не меньше ста.

Снова заговорил Петр:

— Скажи, Осип, вот эти два корабля, что ныне мы окрестили и на воду спустили, сколько времени и сколько человек строили?..

— Долгонько, ваше величество, по два года с месяцем, а то и чуть поболе! А людей на верфи да в кузницах, в столярке, на пильной мельнице и всюду всегда душ за шестьсот…

— И тут нам учиться надобно у аглицких мастеров и строителей. Там покрупнее корабли военные о семидесяти пушках строятся в один год, а мастеровых людей при сем полтораста. Вот так надо успевать! И все-таки Осипа Баженина мы будем почитать в высоком чине корабельного мастера. Он того достоин и впредь такое звание оправдает.

Петр обнял и поцеловал сначала Осипа, потом Федора.

Наугощавшись, сделали передышку, пошатываясь и громко, весело болтая между собой, вышли в баженинский сад прохладиться.

Петр шел в обнимку с Осипом Бажениным, и вдруг слышит подвыпивший государь: за решетчатым крашеным забором сада столпившиеся мужики ропотно, сначала тихо и робко, а потом громче и громче, чтобы до царевых ушей дошло, запереговаривались:

— Баженин мужика убил…

— Да, да, мужика убил Баженин.

— Все знают, мужика-то зазря Баженин убил.

— Было дело, Баженин мужика убил.

— Мужика убил!..

Петр слушал, слушал и говорит мужикам:

— Слышу, мужички, слышу… Было бы куда хуже, когда бы мужик убил Баженина. Мужиков много, а Баженин один. Понимать это надо. Спору нет, и мужик бережения достоин, душа человеческая…

Мужики притихли. А царь с Бажениным пошел на пруд подивиться, как там резвятся в живорыбных клетках сиги и нельмы, стерлядь аршинная и полупудовая семга.

— А что, Осип, был случай у тебя с мужиком? Опростоволосился, пришиб, или как? — спросил погодя Петр Баженина и погрозил ему тростью.

— Повинен, ваше величество, мужики правду ропчут. Случилось мне однажды куда-то торопно ехать, а конюх замешкался, не успел вовремя коня в коляску заложить. Ну, я сгоряча-то, не рассчитав, сильно его в висок ударил. Грешен, убил, ваше величество…

— Негоже так. Грех на душу брать, добро бы за вину тяжкую, а ведь ни за что, за пустяк. Неладно у тебя вышло.

Из глубины сада, со стороны запруженной речки Вавчуги, до ушей Петра донесся голос царевича:

— Батюшка, сюда иди, сюда. Здесь потеха…

Вокруг царевича у запруды стояли люди из свиты Петра и хохотали над тем, как голый карлик Ермошка кувыркался в воде, хватая за бока увертливых и скользких тюленей.

— Батюшка, они не кусаются. Нам бы таких в Преображенское…

— Не довезти. Подохнут. Баловство одно. — И пошел опять Петр с Бажениным вдвоем, разговаривая о делах — насчет новых заложенных кораблей.

В небольшой еловой рощице стояла своя, домовая, баженинская бревенчатая церковь, пятиглавая, с шатровой колоколенкой. На главах, крытых лемеховой дранкой, сияли при солнечном закате обитые жестью деревянные восьмиконечные кресты. Время подходило к вечерне, но подвыпивший поп не спешил к службе, да и у гостей баженинских не было молитвенного настроения. К тому же братья Баженины предупредили гостей, что после прогулки на свежем воздухе будет чем поужинать и опохмелиться перед отъездом.

— Давай, Осип, слазаем на колокольню, страсть люблю позвонить, благо сегодня духов день.

Опираясь на длинную трость, украшенную набалдашником из дорогого полупрозрачного камня, Петр крупными шагами пошел к колокольне. Царь, а за ним Баженин поднялись по узкой, зигзагообразной лестнице. Отдышались. Подошли к перилам.

— Экой простор! Так и кажется, напрасно человеку крыльев бог не дал. Полететь бы отсюда… — восхищаясь, говорил Петр, увидев с колокольни распахнувшийся перед его глазами бесконечный — ни конца, ни краю — лесной простор, пересеченный голубым плесом могучей и в этот час спокойной Двины. Отвинтил с трости набалдашник, с другого конца крышечку снял, приставил трость к глазу и повел головой вокруг.

— Далече видно. А все лес, лес и лес. Хвойное море!.. Россия! Где тебе есть подобные страны? У кого такое богатство? Не втуне ныне к Архангельску сто сорок девять кораблей пришло. Стало быть, есть за чем. — Подал трость Осипу Баженину. — На-ко полюбуйся, в каких добрых местах живешь и подвизаешься. Поистине, крыльев человеку недостает… А хочешь, Баженин, весь край сей, сколь глазом отсель окинешь, все, с лесами, полями, лугами и деревнями, что увидишь, — все тебе подарю за добрую службу? Владей и служи мне делом и правдой, все это твое будет…

Умный Баженин понимал, что государева щедрость отчасти от хмельного зелия, отчасти от доброго расположения исходит и оттого, что два новеньких корабля около устья Вавчуги радуют его царскую душу. Тогда Баженин, как повествует предание народное, сказал:

— Куда мне столько, ваше величество, особливо деревни. Не хочу владеть душами человеческими, кои подобием мне равны. Непригоже на вольном севере, где живут такие же потомки новгородцев, как и мы с братом, непригоже нам барствовать. Да и люди здешние, как зачуют над собою такую власть, так и разбегутся на все стороны, А бежать, государь, есть куда, — места здесь недосягаемые. От Карельского Выга, от порожистой Кеми до Урала и во всю Сибирь — сплошные леса. А нашего русского мужика, государь, сердить негоже. Дай ему топор да лошадь, он, где хочет, там и угнездится и заживет… Мне бы, ваше величество, лесу, сколько надобно на корабли, безотказно, и тем я буду предоволен…

— Любы мне твои слова, Осип, любы. Быть по-твоему: дарю лесу вдосталь, безотказно. Трудись без помех. Бывать ли мне еще на Вавчуге, не знаю. Прочих дел и разъездов великое множество. Но хочу, чтобы в Архангельске и без моего навещания все ладилось ладно к обогащению державы. — Петр подошел к среднему колоколу, висевшему на толстой перекладине, ухватился за конец железного языка, раскачал его и огласил окрестность гулким звоном.

На колокольне, стоявшей на взгорье, свежий ветер с Двины чувствовался сильней. Развевались черные Петровы кудри.

— Пойдем-ка, ваше величество, как бы тут не продуло…

— Я непродувной, — ответил царь, — одначе давай спустимся. Там люди празднуют, веселятся, а мы ушли от них, пожалуй, сие неудобственно…

На полянке, в окружении стройного березняка, по-праздничному нарядные, в длинных платьях с вышивкой на рукавах и подолах, хороводились вавчугские и ровгородские девахи. Около хоровода толпились парни, стеснительно и робко озираясь на баженинских знатных гостей. Подошли Петр с Бажениным. Их обступили Меншиков с Ромодановским и другие особы.

— Глянь, Петр Алексеич, какие на двинских берегах девицы водятся! Принцессы, да и только. Строгие! Не то что дочки у московских купчих да боярынь, — проговорил Меншиков. — Подошел я к одной да этак легонько за подбородочек ущипнул. А она мне сразу, да распевно, и отвечает:

А ты, барин, не щипайся,

Где не надо не хватайся, — да так глянула, ровно плеткой огрела.

— Которая? Покажи, — полюбопытствовал Петр.

— Вон та, грудастая, а лицом ангельская такая, хоть икону с нее пиши!..

— И взаправду хороша!

Девки кончили хоровод, сцепились за руки, стали плотной стенкой, хихикают, платками от комаров отмахиваются, на баженинских гостей с опаской поглядывают. Вот уже и солнце скрылось, но осталась светлынь северная ясная, все видно вокруг, как днем, никуда не скроешься.

На виду у всех Меншиков опять подошел к той, облюбованной им девке, вздумал пошутить.

— А что, красотка, пошла бы за меня? Пряниками медовыми закормлю, в золото одену!..

— Не дури-ко, барин, мы люди бедовые, ни на что нам пряники медовые. И ты нам не вдостой, подальше стой, рукам да глазам воли не давай…

— Ого! Какая крапивистая! — похвалил Петр. — Все такие или одна на всех?

— Все, царь-батюшка! И немазаные и косо повязанные, все такие! — похохатывая, отозвалась девушка. — Мы в лесах живем, да не пню молимся. Иноземцы нас перстеньками одаривают, лентами да позументами, а мы им — кукиш, нас задешево не купишь. Мы зубастые…

— Так оно и должно, — одобрил Петр и спросил: — Долго гуляете, родители не забранятся ли?

— Нет, не заругают. Вчера была троица, сегодня духов день, вот мы разгулялись, да еще в царский приезд, кто нас может бранить?

— Скоро на лодочки и к домам, кто куда. Нам тут близехонько, недалече, — ответила, осмелившись, другая.

— А еще на прощание песнями нас не уважите?

— Могим, царь-батюшка, за песнями нам не в Москву ехать. У каждой по лукошку наберется. Споем, девушки, что ли?!

— Затягивай…

— Чего затягивать? Песни-то, царь-государь, идут на ум невеселые. Столько солдатиков на ладьях прошло мимо нас к городу. Уж не быть ли войне в наших краях?..

— На то божья воля. Вам воевать не придется. Вам не за неприятелем бежать, а замуж выходить да детей рожать…

— И на том спасибо, царь-государь, это мы сумеем, Давайте споем, девки…

И затянули, и тоскливая песня, похожая на причитание, хлынула из девичьих сердец:

Не роса пала на травушку,
Покатилися горючи слезы,
Горючи слезы солдатские.
Все солдаты во слезах идут,
Во слезах идут возрыдаючи,
Попрощалися солдатушки
Со отцами и со матерьми,
С женами, детками, родом-племенем.
Во неволю идут, в службу царскую,
Во всегдашнюю да заботушку.
А которые не женаты есть —
Молодушек-подружек покинули,
Горемычных невест да оставили.
Не кручиньтесь вы, добры молодцы;
Коль случится войну воевать,
Не давайте пощады люту ворогу,
Бейте, рушьте его, не жалеючи,
Да вернитесь домой с доброй славою…

Когда кончилась песня, Петр похвалил девушек, а Баженину сказал:

— И голосом приятны твои землячки, и словами разумны. За границей таких бы в феатры представлять отбирали. Там от талантов и потеху и доход имеют.

— Подумываем и мы об этом, ваше величество, — ответил Осип Баженин. — С одним иноземцем-выкрестом договорились к будущему лету феатр устроить. Комедии в Архангельске показывать станем. А для того нам и певуны, и плясуньи, и разные языкастые люди понадобятся. Будем на те комедии чиновных людей да купечество за деньги пускать, а маломощных, по усмотрению, задарма…

— Разумно! Отпиши про то в ведомости, как дело пойдет…

Парни с девками засобирались к берегу на свои лодки. Над рекой Двиной слились воедино обе зари — утренняя и вечерняя. Полыхало северное небо. Послышались шумливые голоса, скрип весел, всплески воды.

Пройдет еще два-три часа, и на Вавчуге начнется обычный трудовой день.

— Не пора ли, ваше величество, и вы, господа почтенные, отужинать. Пожалуйте ко мне в дом к столу, — пригласил Осип Баженин.

Младший брат его, Федор, и слуги баженинские и архиерейские все приготовили — и питие на опохмел, и ядение подкрепиться на обратный путь.

Все бодрствовали. Только царевич почивал на яхте, а рядом по-стариковски дремал Никита Зотов. У того всегда один глаз спит, другой зрит.

После ужина, на прощание, Петр подарил Осипу Баженину свой портрет, вырезанный им собственноручно на крепком дереве кизеле. Попросил подать ему карту двинской местности, перо и чернильницу. Вокруг Вавчуги, о двух сторон Двины, Петр очертил место на карте.

— Вот вам, братья Баженины, тут лесные угодья. Мало того, дозволяю ежегодно вырубать в корабельных рощах у Каргополя на Онеге и в Устюге на Юге-реке по две тысячи там и тут бревен семисаженных. Поспешайте строить корабли. Третий корабль нареките «Андреем Первозванным». Посылайте его с товарами от себя куда вздумаете. Свидетельскую грамоту к тому кораблю вышлю на полное ваше право…

При восходе солнца, довольные и радостные, братья Баженины провожали гостей на яхту. И было чему радоваться: обведенное рукою Петра на карте место представляло собою при точном обмере 2470 десятин рослого соснового, годного к распиловке леса…

Третий большой корабль «Андрей Первозванный» Баженины построили до наступления заморозков. А в феврале будущего, 1703 года вавчугские кораблестроители получили обещанный Петром патент на право свободного плавания с товарами за границу.

ВАМ ТАКЖЕ МОЖЕТ ПОНРАВИТЬСЯ...

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

пятнадцать + четыре =